Одним из ключевых моментов в понимании нынешней ситуации в Чеченской республике является обращение к истории взаимоотношений России и Чечни. Так, профессор Дж. Гакаев отмечает, что «истоки современного российско-чеченского конфликта коренятся в истории русско-чеченских отношений, в которых, по мнению профессора Я. Ахмадова, можно условно выделить пять этапов.[1]Кратко вышеотмеченные этапы, выделяемые Я.

Ахмадовым, можно охарактеризовать следующим образом:

«Первый этап, продолжавшийся до конца 17 века, характеризуется вассально союзническими формами отношений московских царей с горскими князьями…

Второй этап, длившийся приблизительно весь 18 век, отличается открытой военной экспансией России на Северном Кавказе…

Третий период – 1850-1859 гг. – является периодом кризиса и падения единого государства горцев Чечни и Дагестана…

Следующий, четвертый этап в российско-чеченских отношениях связан с установлением советской власти в Чечне. Осенью 1919 г. шейх Узун-Хаджи провозгласил Чечню и Северо-Западную часть Дагестана «Северо-Кавказским эмиратством…».[2]

         В последующем данный подход к российско-чеченским отношениям лег в основу так называемой теории «чеченского конфликта», разработанной Институтом анализа и управления конфликтами и стабильностью под руководством председателя Комитета по делам национальностей Государственной Думы РФ (третьего созыва) В.Ю. Зорина, профессора Э.И. Скакунова и др. Так, в ряду причин трагических событий последних пятнадцати лет в Чечне они акцентируют внимание на том, что «… корни совпавшего с началом перестройки очередного, пятого, этапа российско-чеченского конфликта уходят в историю взаимоотношений Чечни и российского государства…В чеченском обществе, каждый член которого является равноправным лишь только в том случае, если он сохраняет память о своих предках хотя бы до седьмого колена, идеи Мансура и Шамиля не могли не стать реальным политическим руководством для ныне живущих поколений». [3]

         Необходимо отметить, что далеко не все согласны с таким «конфликтологическим» подходом. Так, исследователь чеченского общества С.А. Дауев в категоричной форме возражает против вышеназванной теории «чеченского конфликта», утверждая, что «…очевидна научная несостоятельность и практическая вредность данной концепции. Она, прикрываясь наукообразностью, передергивая исторические факты и события, ловко скрывает основные действующие силы в кризисных ситуациях, переводит действительное противоречие тысячелетней давности между потомками турецкой и персидской династий Хазарского каганата, обострившееся в конце 18 и начале 19 вв., в русско-чеченское противоречие. Ее основной вред состоит в том, что она позволяет говорить о некоей конфликтной запрограммированности в характере чеченского народа, ее неотвратимости, неизбежности, периодической регулярности». [4]

         Сам Дауев С.А. отстаивает принципиально другой подход, доказывая, что у чеченцев с древнейших времен отношения дружбы, компромиссов и поиска согласия всегда превалировали во взаимоотношениях с соседними народами и особенно в русско-чеченских отношениях, а за конфликтами, возникавшими здесь, стояли внешние силы, маскировавшиеся под различными лозунгами: газавата, суверенитета, свободы и т.д. С.А. Дауев предлагает альтернативную версию периодизации русско-чеченских отношений и на этой основе в противоположность теории «чеченского конфликта» выдвигает концепцию «компромиссов, согласия и союзнических соглашений».

         Признавая право на существование как первой, так и второй точки зрения, необходимо, тем не менее, сделать следующее замечание. Само рассмотрение российско-чеченских взаимоотношений сквозь призму конфликтологических теорий закрепляет в общественном сознании конфликтные установки, делает конфликтность отношений нормальным состоянием, в то время как периоды мирного сосуществования и взаимодействия скорее выглядят в рамках такого подхода как отклонения от нормы. Однако и иной подход также отнюдь не лишен крайностей. В рамках так называемой концепции «компромиссов, согласия и союзнических соглашений» Дауева чеченский народ представляется жертвой «коварного обмана и предательства со стороны тех, кто инициировал противостояние Москвы и Чечни»,[5]а суть общественно-политического кризиса в Чечне коренится глубоко в

истории геополитического противостояния Киевской Руси, Персии и Турции в конце 9 – начале 10 вв.

         Говоря об этнической идентификации чеченского народа, известный этнолог Ян Чеснов отмечает, что название этого народа часто соотносят с теми или иными положительными или отрицательными человеческими качествами: «…народ превращают в категорию социальных маргиналов, делая их исконными врагами общественного порядка или других этносов. Но чеченцы ведь просто народ, такой же, как десятки и сотни других, населяющих нашу планету. Говоря научным языком, это – этническая общность. Ни хорошая, ни плохая, но имеющая внутренние механизмы своего устройства и способная отличать себя от других общностей».[6]

         Структурно-функциональный анализ чеченского общества нуждается в следующем уточнении. Нельзя не учитывать того обстоятельства, что за период происходивших в течение двух столетий государственнических преобразований в Чечне сформировался огромный пласт граждан, мыслящих в категориях государства и права, индивидуальной ответственности, светского законодательства. Их уже нельзя назвать представителями автономной вайнахской этнонациональной государственности.

         Но сепаратизм, уже в качестве официальной политики и идеологии власти, стал распространяться как в самой республике, так и за ее пределами. С осени 1991 г. миграционные потоки, как из Чечни, так и внутри нее, резко усилились. Начался массовый исход нечеченского населения и очень быстро Чечня превратилась в мононациональную республику. Это подтверждается и различными социологическими исследованиями, проводившимися на территории республики. Так, проведенный в ян­варе 2001 г. Северо-Осетинским центром социальных исследований Института социально-политических исследований РАН опрос общественного мнения среди граждан Чечен­ской Республики (500 чел.) подтверждает факт моноэтничности (94,9% чеченцев) и моноконфессиональности (96,3% му­сульман) республики.

         Аналогичные результаты были получены Информационно-аналитическим центром «АЛА» в ходе проводившихся в период с 1997 года по настоящее время исследований. Так, доля чеченцев в структуре населения в 1997 году в среднем фиксируется на уровне 87% г. и в 2000-2003 гг. устойчиво растет до уровня 95-97%.

         Не завершив переход от традиционного общества к советскому индустриальному, чеченцы оказались втянуты в новую трансформацию по инициативе федерального центра. В результате возник статусный институциональный  конфликт федерального центра с Чечней, переросший в сепаратизм и осложненный острым противоречием в чеченском обществе. Этнополитический конфликт становился неизбежным.

         Говоря об исторической  обусловленности конфликта в Чеченской республике, стоит заметить, что в такой кровавой и жестокой форме, какую этот конфликт принял, он бы не проявился, если бы не субъективные моменты, совпадение целого ряда событий, происшедших в конце 1980-х – начале 1990-х гг.